Пришла, чтобы сказать.

  • ГОНЦОВА НАТАША ЗАКАТ.

    — Почему ты говоришь, что у меня голубая кровь? Не голубая вовсе — красная! Как у всех! - Кричала с улицы девчонка. Забежав домой, подставила палец для перевязки.
    — Опять по развалинам лазила? Что ты там ищешь?
    — Клад хочу найти. Ребятишки говорили, что в разрушенном доме раньше богатый барин жил. Там точно что-то наверняка есть.
    — Глупости всё это. Не верь.
    Алёнка, взяв мольберт, кисти и краски почти каждый день уходила к развалинам. Долго лазила по обломкам кирпичных стен. Выбрав нужный ракурс подолгу рисовала какой-нибудь пробившийся в кирпичах цветок, необычное, привлёкшее внимание дерево, облака в небе, рассвет или закат, светлые солнечные дали.
    Проливной "грибной" дождь. Крупные капли застучали по ржавым кускам железной крыши как барабанные палочки. Мгновенно смыт акварельный пейзаж. Дождь безжалостно хлестал по простоволосой голове, худеньким голым плечикам. Взвизгивая, Алёнка попрыгала в мало-мальски сохранившийся флигель барского дома. Полусгнившие доски пола поскрипывали под босыми ногами. Зацепилась подолом сарафанчика за торчащий в дверном проёме гвоздь. Испортила новую одёжку. Поругает мама. Заступится бабушка, как всегда скажет:
    — Не при чём ребёнок. Это мануфакура худая.
    Ойкнув от неожиданности, провалилась. Больно. Рассматривая ободранную в кровь ногу, заметила в разломе между досок какой-то ящик. Просунула руку. Нет, не достать. Убрала несколько плах. Забравшись под пол вытащила резной, деревянный ящичек. Попробовала открыть крышку. Тщетно. Тащить по деревне не хотелось, и здесь оставлять тоже: вдруг там барский клад. Вытащила наружу. Спрятала под кирпичными обломками.
    Вечером, прихватив небольшой топорик, вернулась в развалины. Вытащив ящик, сковырнула крышку. Какая ж красота была спрятана внутри! Алёнка перебирала тёплые жемчужины бус, рассматривала броши, перстни, серьги. Даже в сумерках разноцветье богатства из ящичка ошеломляло красотой. Подумав, как не привлекая внимания протащить всё это домой, переложила сокровища в снятую кофту, завязав узлом, воткнула несколько травинок и цветков, спрятала в развалинах ящик.
    Первым делом показала всё бабушке.
    — Я же говорила тебе, что найду клад этих богатеев. Вот, смотри, нашла.
    Вывалила на стол. Александра Афанасьевна ошеломлённо смотрела то на Алёнку, то на драгоценности.
    — Вот чего гады припрятали. Куда им всё это было?
    — Что ты думаешь делать?
    — Как что? Ясное дело надо в милицию сообщить. Пусть для государства польза будет. Ненавижу этих богатеев. Награбили всего у народа.
    — Что они тебе сделали?
    — Как что?! Как что?! Кровь людскую пили. Жилы вытягивали.
    — Кто тебе это сказал?
    — Бабушка, какая ты древняя! На уроках истории говорили. В книжках столько всего понаписано. Хочешь почитать?
    — Нет. Не хочу. Не все богатеи были такими, и не всё мужицкое отродье было безобидным.
    И, видя, как Алёнка хочет перебить и снова начать доказывать недоказуемое, сказала:
    — Эти драгоценности твои, Алёна. Развалины барской усадьбы — бывшая усадьба твоего погубленного деда, твой отец — его сын. Твоего дядю и родную бабушку заживо сожгли "безобидные". Ты видишь, как часто я хожу на кладбище?
    — Да, бабушка.
    — Там похоронен мой муж, забитый до смерти мужиками на крыльце своего хозяина и друга, твоего деда, Алёна.
    Не стала говорить, что на погосте лежали ещё и десятка три загубленных ей мужиков.

    ***

    В кабинете барина у одной из стен — за стеклянными дверцами шкафов толстые книги в бархатных и кожаных переплётах, стопки журналов "Будильник", "Вестник Европы", "Вокруг света", на другой во всю стену персидский ковёр с коллекцией ружей, пистолетов и кинжалов. Оружие — таинственность, зловещая красота. Николай Алексеевич частенько с любовью рассматривал свой арсенал: гордился — ни у кого из его знакомых такого не было. Напротив окна — большой стол, обитый зелёным сукном. На нём письменный прибор из уральского малахита, с остро заточенными карандашами, перьевыми ручками с чернильницей, стопка бумаги, раскрытая книга с засохшим листиком папоротника на странице.
    По закону жанра — если ружьё висит на стене, то оно должно выстрелить. Нет, многоуважаемый читатель, не выстрелит ни одно ружьё, ни один пистолет, не вонзится в плоть и не прольёт крови ни один кинжал: эта коллекция для тщеславного удовлетворения хозяина кабинета. Охотничьи ружья и ножи хранились в другой, предназначенной для этого, комнате. На дуэли барин тоже давно никого не вызывал — ему на всю оставшуюся жизнь хватило той первой и единственной. Вспоминать он о ней не хотел, никогда не заговаривал ни о причинах ссоры, ни о бессонной ночи перед поединком, ни о всех последующих за всем этим событиях.
    Дело было довольно простым. В пору своей юности Николай Алексеевич влюбился в дочку помещика Павлова Надин. Миленькая, с кукольным хорошеньким личиком: маленький вздёрнутый носик, голубые, всегда удивлённые глазки, тонкими ниточками бровки, белокурые волосы, собранные в локоны, перехвачены в тон платью ленточками. Лёгкая на ногу не ходила — порхала.
    Впервые Николай увидел Наденьку, когда приехал с отцом к соседям — посмотреть жеребца-ахалтекинца, выставленного соседом на продажу. Старший Строгов, любитель лошадей, содержал большой табун.
    Наденька вместе с manan и papa пила утренний чай на террасе дома. На столике, покрытом белой кружевной скатертью, ваза с фруктами, пирожные нескольких видов, булочки, мёд и варенье. Прислуга быстро дополнила сервировку двумя чайными парами, разлила душистый чай.
    Приглашённые к столу вели неторопливую беседу с хозяином. Николай бросал взгляды на прелестницу в лёгком, в кружавчиках и оборочках нежно-голубом платьице. Надин, жеманясь, поправляла то и дело падающий на прелестное маленькое личико локон. Щёчки окрасились нежным румянцем: понимала, что обратила на себя внимание молодого барина. Чашку держала оттопырив мизинчик. Мило улыбалась сама себе, не глядя ни на кого за столом. Капризно надула губки, когда закружилась, зажужжала пчела. Вскинув глазки требовательно посмотрела на papa, и он тут же, едва уловимым движением руки, сделал знак служанке, стоявшей неподалёку, подойти. Та, поняв, что от неё требуется, мокрым полотенцем сбила пчелу, осторожно подобрав её со стола унесла прочь.
    Ослепление любовью. Хватило утреннего чая в семействе Павловых, чтобы начать грезить маленьким ангелочком: так в своих мечтаниях Николай называл милую свою соседку.
    Жеребца забирали вечером того же дня. Ещё полюбовались. Конь был хорош. Грациозен. Высок. Туловище сухое и поджарое, сильные, длинные ноги, не очень густые хвост и грива, глубоко посаженные умные и, казалось, всё понимающие выразительные глаза по-азиатски раскосы и удлинены, гибкая и длинная шея. Хозяин сказал, что кличка Буцефал дана в честь коня Александра Македонского. Говорил так, как будто сам был Александром Великим.
    Нежно огладив коня, отец передал уздечку и маленький кусочек сахара:
    — Владей. Буцефал мой тебе подарок.
    Не ожидал такого поворота: не было до того сказано ни единого слова, не было намёка. Подарок был шикарен. Сняв перчатку поднёс сахар. Конь бархатными губами захватил лакомство. Фыркнув, снова потянулся к руке Николая. Показав открытую ладонь, рассмеялся:
    — Видишь — нет больше.
    Снова ткнувшись тёплыми губами в руку Буцефал обиженно отвернулся. Николай ласково погладил красивую и гордую шею. Вскочил в седло. Почуяв на себе всадника, конь, привстав на дыбы, перебрал передними ногами воздух и помчался галопом по двору, руководимый опытной рукой, перешёл на рысь и вылетел за ворота. Слившись в единой целое двое неслись мимо прозрачных берёзовых рощиц, мимо наливающихся золотом пшеничных полей. Казалось, они летели над землёй мощно, грациозно, величественно.
    В конюшне Николай обтёр Буцефала, немного подождав сам напоил, насыпал в кормушку ячменя, задал зелёного сенца. Долго смотрел, как не спеша, с достоинством пил и ел конь. Напоследок приобняв как-будто точёную конскую голову, погладил по щеке, и конь благодарно ткнулся ему в лицо бархатными нежными губами.
    Отправился в дом. Перекусив холодной телятиной, забрал к себе в комнату бутылку вина. Долго сидел в раздумьях. Мечталось, как поведёт под венец полюбившуюся ему девицу. Рука сама потянулась к бумаге: ему хотелось высказать всю нежность к Надин, передать свои мечтания, но перепортив множество листов написал просто: "Милая Наденька, если Вы не будете против, то сегодня после полудня я бы очень хотел увидеться с Вами". Хотел написать "Ваш", но передумал и подписал — "Николай. "
    По утру отправил с письмом посыльного и стал ждать ответа. Надин, прочитав послание, побежала к маменьке — поделиться новостью. Та, нацепив лорнет, прочла написанное и сообщив мужу содержание, сделала вывод: семья достойная, есть смысл продолжить знакомство и приблизить молодого Строгова. Письмо Николая не было неожиданностью для семейства Павловых: заметили как молодой барин поглядывал на Наденьку. И они уже давно определили для себя, что лучшего жениха не сыскать: красив, умён, богат, благороден. Что ещё надо для счастья любимой дочери?!
    С того дня Николай зачастил в усадьбу Павловых. Они с Надин читали стихи, качались на качелях, на большой лужайке перед домом играли в серсо, гуляли по аллеям парка. Взрослые понимали, что дело идёт к свадьбе и не противились их встречам. Осторожно проговаривали, что будет дано за Николаем, и что они дают в приданое дочери. Всё больше убеждались — выбор сделан верно.
    Влюблённые часто не видят лежащее на поверхности: не видел, не понимал Николай душевной пустоты своей избранницы. Был слеп. Всё, что касалось Наденьки — сказочно-волшебное из мира грёз: для него она идеал красоты, чистоты, нежности.
    Часто ночами, когда не мог заснуть, подгоняемый желанием быть ближе к предмету обожания, вскакивал на своего вороного, и, пролетев за несколько минут пару километров разделяющих его с любимой, привязав коня к изгороди парка, бродил в одиночестве по аллеям, вспоминал как и о чём они говорили, над чем смеялись.
    Луна мертвенно-жёлтым светом наполняла сад. На песчаных тропинках причудливые узоры из листьев деревьев. На поверхности пруда лунная дорожка под лёгким волнением ночного ветерка дрожала и переливалась. В полнейшей тишине — голоса. В беседке двое. Николай, крадучись, приблизился. Тихий разговор. Знакомый нежный голосок. Забила нервная дрожь. Ошеломлён. Раздавлен. Смят. Зачем она так с ним?! Зачем эти игривые записочки? Зачем эти гулянья по аллеям сада? Бросился прочь.
    Кто он? Кто? Что у неё с ним? Вернулся. Двое стояли прижавшись друг к другу.
    — Я люблю тебя.
    И эхом:
    — Я люблю тебя.
    — Ты выйдешь за меня?
    — Да.
    Прислушался: мужской голос показался знакомым. Пара прошла в двух шагах от укрывшегося за деревом Николая. В слабом лунном свете увидел сына помещика Шитова, державшего Надин под локоток. Затаил дыхание: только бы не заметили. Затихли шаги. Стоял оглушённый увиденным.
    Ещё вчера в беседке Николай бережно и нежно держал в ладони руку девушки, рассказывал интересные истории, с ходу придуманную легенду про цветы незабудки. Наклонив голову старался заглянуть в глаза любимой: поняла ли, что он говорит о них? Очень хотел увидеть ответ. Взгляд Надин безразличен. Не увидел. Не понял.
    Легенда была проста: на войну уходил жених. Провожала его любимая. Прощались на опушке леса. Щебетали в ветвях пташки. Плакала девушка: не забудь меня, любимый мой. Слезинки скатывались на землю и тут же превращались в голубенькие цветочки. Они покачивались среди травы и шептали: "Не забудь меня. Не забудь меня". И где бы ни воевал солдат везде видел эти цветы. В них — слезинки любимой: не забудь меня. Вернувшись с войны узнал — невеста была просватана сразу же после его ухода. Вышла замуж и родила трёх сыновей. Не было обиды: не по своей воле предала его. По родительской. А цветы с тех пор так и стали зваться незабудками.
    Вернувшись в дом Николай долго ходил по комнате не зажигая свечей: было светло от холодного лунного света. Думал. Решение было принято — стреляться.
    Позже поймёт — оно было необдуманным и глупым. Сложно найти повод для вызова: где, когда и как их пути должны пересечься, чтобы обидчику можно будет бросить перчатку.
    Когда дело касается смерти там нет Бога: бал там правит другой. Николаю довелось встретится со своим счастливым соперником за карточным столом. Игра была напряжённой. Шитов, как фокусник тасовал карты, «переливая» колоду из руки в руку. Как показалось Николаю с усмешкой посматривая на него, подтрунивал над играющими, потягивал из бокала красное вино, небрежно бросал на стол карты. Играли за ломберным столом. На зеленом сукне у каждого игрока столбики золотых монет, бумажные ассигнации, щёточка и мел: записывались ставки, делались расчеты. Таинственный, дрожащий огонь свечей. Волнение.
    Шитов проиграл внушительную сумму. Отсчитав ассигнации, небрежно бросил их на середину стола, с усмешкой взглянул на Строгова. Проходя мимо нарочито задел локтем. Вино выплеснулось на стол, брызнуло на одежду. Сдержанность покинула Николая. Вскочив, влепил Шитову пощёчину.
    Для того, чтобы вспыхнул огонь порой хватает искры. Перчатка брошена:
    — Вы оскорбили мою честь. Я вызываю Вас на дуэль. Извольте назначить время. И право выбора оружия оставляю за Вами.
    Наступила гнетущая тишина. Николай, приняв перчатку, поклонившись всем присутствующим, вышел. Уже на крыльце его нагнал университетский друг Крымов:
    — Николай, ты что? Какая муха тебя укусила? Чем тебя оскорбил Шитов? Поверь, он достойный человек. Можно же разрешить это недоразумение без крови. В конце-концов можно извиниться за пощёчину.
    — Нельзя.
    — Ты понимаешь, что рискуешь умереть ни за грош? — Навыка в стрельбе у тебя никакого. Шитов — дуэлянт с опытом. Зачем тебе умирать таким молодым. Не понимаю.
    — Слушай, Крымов, не обижайся. Оставь меня. Мне надо подумать.
    — Да о чём тут думать? — Надо решить всё дело примирением и всё.
    — Никакого примирения не будет. А, кстати, не согласишься ли ты быть моим секундантом?
    — Хорошо. Я согласен.
    Николай, сбежав по ступенькам, вскочил в седло своего любимца. Слившись в единое целое всадник и конь, казалось, мчались не касаясь земли. Большая тень неслась рядом. И было в этом что-то жуткое и грозное.
    Ранним утром поднимающееся солнце осветило, сделало прозрачной берёзовую рощу. На поляне пятеро. Кроме Строгова и Шитова секунданты и врач. Дуэлянты отказались от предложенного примирения. Секундантам ничего не оставалось, как достать пистолеты. Шитов, вопреки правилам, отдал право выбора Николаю. В футляре на малиновом бархате лежали не игрушки — лежали два инкрустированных костью пистолета. Взяв в руку оружие внутренне содрогнулся: через мгновения здесь, на этой залитой солнцем поляне прольётся кровь. Его кровь. Николай понимал, что его шансы против соперника равны нулю.
    Отмерено шагами расстояние. "К барьеру! " И двое, медленно поднимая пистолеты, глядя в глаза, шагнули на встречу друг-другу. Строгов не помнил как, каким образом палец нажал на курок: он мысленно прощался с родными, с этой рощей, с голубоватым небом и сияющим солнцем, с каплями росы, сверкающей бриллиантами на зелёной траве. Всё. Вся жизнь пролетела в одно мгновение. Резкая боль обожгла руку. Выронив от неожиданности пистолет с недоумением смотрел на расплывающееся алое пятно на белоснежном рукаве. И вдруг понял: он жив! Поднял голову. Увидел, как Шитов стоя держится за живот. Под ладонями разрастается кровавое пятно.
    Всё было как в тумане: смотрел, как опускается на колени, заваливается на бок соперник, как к нему бегут врач с секундантами. Сделав ещё несколько шагов вперёд, опустился на траву и заплакал. Плакал, как ребёнок, которого вот-вот уже должны были наказать и вдруг простили. Крымов, подойдя к нему, успокаивал:
    — Слава Богу — для тебя всё закончилось удачно. А вот Василию не повезло: умрёт. Пуля в живот — верная смерть.
    Помог подняться, посадил в коляску, проводил до дома. Иван Карлович, тогда ещё совсем молодой врач, осмотрев рану, успокоил, что она вовсе не смертельна, и всё до свадьбы заживёт. Родители пожурили сына за неосмотрительность и необдуманность поступка:
    — Не ты, а он мог ранить тебя смертельно. И нынче мы бы оплакивали тебя, как сейчас оплакивает своего сына семейство Шитовых.
    Так Николай Алексеевич узнал о смерти соперника. На душу навалилась тяжесть. Он всё время проводил в раздумьях: а надо ли было стреляться? Ведь можно же было всё решить мирно. И так день за днём. Разбирательство поединка вскоре было прекращено. Наказания не последовало: отец применил все способы, чтобы сын не был наказан. Тот же всё больше вникая в суть происшедшего понял, что смерть Василия Шитова была напрасной: не стоила Наденька того, чтобы из-за неё проливалась кровь. Легкомысленная, пустая, в оболочке кукольного образа — и столько из-за неё перенесённых страданий...
    Уехав в столицу Николай вскоре женился на девушке из обедневшей дворянской семьи. Перевёз её в свой город. И зажил спокойной семейной жизнью. Жену любил. Вечерами часто засиживались оба за чтением книг. В хорошую погоду прогуливались по саду. Принимали гостей. Устраивали балы. Не очень часто радовали своим посещением знакомых.
    Жизнь, попав в русло, потекла своим чередом. И лишь однажды, спустя годы, Николай Алексеевич случайно встретил на балу городского собрания, так обожаемую раньше, Надин. Скользнув взглядом по расплывшейся фигуре, кукольному личику, услышал её болтовню с одной из женщин. Разговор был пуст — кто-то что-то кому-то сказал, и тот вот так ему ответил, при этом не к месту — смешок. Пустышка, совершеннейшая пустышка! И из-за неё, вот этой амёбы, он загубил жизнь человека! В кого был влюблён?! Как и почему не рассмотрел, не захотел увидеть очевидное, что за милой кукольной оболочкой ничего, кроме пустоты?
    Настроение было испорчено. Пройдя к играющим в вист, постоял тупо глядя на исчерченное мелом сукно. Из большого зала слышалась музыка: танцевали мазурку. Сославшись на неотложное дело, попрощался с хозяевами. Уже на выходе услышал знакомый смех, обернувшись, вдруг увидел Надин, ту, совсем ещё юную. Оторопел. Лишь спустя мгновение понял, что это, очевидно, её дочь: такая же миниатюрная, с таким же милым личиком. Чертыхнувшись, как от наваждения, прошёл к коляске.
    Прошли годы. Много воды утекло с той поры, когда он был влюблён, когда состоялась та злосчастная дуэль. Время шло своим чередом. Зимы семейство Строговых проводило в губернском городе. В конце весны, начале лета уезжали в своё деревенское поместье. Проживали там до осени. И после охоты по первому снегу на зайцев-русаков возвращались обратно в город, где чаще всего проводили время на балах, игрой в карты, за чтением книг, обсуждением новостей, изредка привозимых столичными гостями. Новости раз от разу становились всё тревожнее и тревожнее.
    Это лето Николай Алексеевич с семьёй как всегда решили провести в родовом поместье. Отправил управляющего навести порядок: не наезжали долго — мало ли что...

    ***

    Поднимая клубы пыли коляска катила по просёлочной дороге мимо зеленеющих озимыми полей, мимо старого ельника. Семён с удивлением увидел, что ели были разными: одни — с торчащими вверх тонкими ветками с мелкими иголочками, казались полу-одетыми. Другие — в богатом, пушистом убранстве, с приспущенными лохматыми лапами. Из оврага вышли на встречу путникам тонкоствольные берёзки.
    Дорога, вильнув, побежала мимо большого озера. Тронув кучера за плечо, приказал остановится. Вышел из коляски. Пыль, рассеиваясь, ещё висела в воздухе. Семён снял шляпу, скинул сюртук, стянул чёрно-белые штиблеты и не спеша зашагал по берегу босиком. Свежий воздух пьянил.
    Озёрная гладь, как перевёрнутое небо: по ней плывут облака, в ней сияет солнце. Тёмные, почти чёрные стволы лип, зеленовато-болотного цвета — осин, белоствольные, с чёрными крапинами — берёз словно рамкой обрамляли озеро. Бакланы, противно крича, то и дело ныряли в воду. Взмывали тяжело, неся в когтях больших рыбин.
    Семён был управляющим помещиков Строговых. И сейчас ехал в их родовое поместье с распоряжением приготовить усадьбу к приезду. Хлопот было вдоволь: перемыть всё в доме, почистить и подрезать в господском саду деревья, отсыпать песком дорожки, засадить клумбы любимыми цветами барыни.
    Ожила усадьба, забегали с вёдрами дворовые девки, подоткнув подолы ситцевых сарафанов намывали полы, протирали в золочёных рамах картины, начищали медные дверные ручки, канделябры, набросав в топки осиновых поленьев — прочищали в комнатах камины. Радостный гул стоял в доме.
    Мужики, забравшись на леса, обновляли фасад в жёлтый, почти лимонный цвет, белым освежали колонны. Гремя железом на крыше двое красили её серой краской. Чугунный забор с прутьями-пиками помыт, фундамент под ним подштукатурен и побелён.
    Через неделю усадьба была готова к приезду хозяев. Кареты подкатили поздним вечером. Вся дворня высыпала за ворота. В ожидании господ один мальчишка весь день провёл на косогоре — с него хорошо просматривалась вся дорога, и, завидев клубящуюся в далеке пыль, замахал красным платком.
    Любили своих помещиков и дворовые и крепостные: те их никогда не забижали, не пороли на конюшне, не обирали, заставляя работать на себя от зари и до зари. В конце лета, в августе, после яблочных Спасов деревенский люд шёл собирать в барский сад яблоки и груши. Дома в деревне пропитывались сладким фруктовым ароматом. К престольному празднику все получали подарки. Приезжали на масленицу и устраивали гулянья: катались с горок, сжигали соломенное чучело, пили чай с блинами. На Пасху не брезговали христосоваться. В небольшой больничке бесплатно лечил врач Иван Карлович (из Иогана Карловича его переименовали местные, признав за своего), по-русски говорил плохо, но лечил успешно: не было за спиной присущего для его профессии погоста. Ему в помощь была поставлена местная девка. Построена небольшая деревянная школа на два класса для деревенской детворы.
    Был на деревне один мужик-горлопан. Горлопан и выпивоха. Один на всю округу. Один. Но смуту начал поднимать он. Исподтишка. Сначала мужики над ним посмеивались. Но тот с твёрдой уверенностью в своей правоте и чёрной завистью, заползал в душу к каждому, с кем заводил разговор о несправедливости в этой жизни:
    — Смотри как баре-то живут — балы всё у их, пляски, жрут от пуза, пьют не бражульку нашу — вины заморския, на охоте зверя бьют несчётно, скачки устраивают. А одёжа-то кака у их — не наши порты холщовые. Неужто так пожить-то не хочется?
    Мужики, почёсывая затылок, отвечали:
    — Так-то баре, им так положено.
    — Кем положено?! Ну, кем? - Горячился Никодим: в толк не мог взять никак, как им, этим узколобым ещё говорить, что несправедливо так — одним через край всего, а другим на дёнышке.
    Рано или поздно всё тайное вылазит наружу: дошли эти беседы до барина. Наказав позвать к себе смутьяна Николай Алексеевич задумался — чего им не хватает, этим мужикам? Не обижены. Работой не загружены. Хозяйство у всех крепкое. Детишек обучают грамоте, не считая, как многие, что крепостным это ни к чему. Лечат хвори бесплатно. Что надо сделать, чтобы не роптали? Чтобы все довольными были? Идеалист — он не понимал, что сколько бы не имел человек — всё ему будет мало.
    Никодим в синей косоворотке с вышитым воротом, в домотканых холщовых штанах топтался начищенными до блеска сапогами на светлом ковре. Стоял низко опустив голову. Барин говорил с ним, как с истуканом: молчал мужичонка — нечего ему было ответить. Стоял и думал, какое наказание будет за все разговоры: может, выпорют на конюшне, как порют соседние баре своих крепостных? Но Николай Алексеевич, пожурив слегка, наказал попридержать язык, не мутить народу мозги и отпустил восвояси. Не думал тогда, да и не мог представить, что пройдёт не так уж и много времени, как Никодим первым ворвётся грабить и громить господскую усадьбу...
    Вечер был тихим. В открытые окна лёгкий ветерок доносил с лугов запахи разнотравья. Влетевший в комнату шмель с гудением кружил около подсвечника. Николай Алексеевич, оторвавшись от книги, наблюдал за его полётом. Порыв ветра, ворвавшийся в окно, враз задул свечи. Не стал зажигать их вновь. Захотелось побыть в темноте. Послушать тишину. Долго сидел раздумывая над тем, что предстоит ещё сделать до зимы в усадьбе, какие поля засадить рожью, какие пшеницей, овсом, ячменём. Прикидывал сколько возьмёт нынче за зерно, за муку, сено. Просматривал бумаги поданные управляющим.
    Ему Николай верил всегда и во всём. За долгие годы сдружились: не было в Семёне хамелеонства, лживости, подобострастия. Открыт, умён, честен даже в мелочах. Женившись, построил дом рядом с барской усадьбой. Не отказался от предложенной помощи, знал, что отплатит за добро ещё большим добром. Основную часть времени проводил в усадьбе: надо всё держать под контролем. И этим вечером не спешил уходить домой — всё ещё распоряжался на подворье.
    Дворовые относились к нему по разному — на всех не угодишь, а спрашивал строго, порядок в поместье всегда был идеальным, за воровство выгонял сразу, за расторопность не забывал порадовать небольшим подарком.
    Николай Алексеевич, задумавшись, долго сидел глядя в одну точку. Думал ни о чём и обо всём сразу. Какой-то неясный шум, какие-то крики заставили очнуться. Подойдя к окну увидел: в сумерках было видно приближающуюся к усадьбе толпу с горящими факелами. Почуял неладное. Крикнув Семёна приказал быстро запрячь лошадей. Позвав жену и детей сказал, чтобы немедленно покинули дом. На встревоженный вопрос:
    — Что случилось? Почему такая спешка? Что необходимо взять с собой?
    Всегда сдержанный, закричал:
    — Ничего! Быстро садитесь в коляску и уезжайте!
    — А ты? Как ты?
    — Приеду позже. Постараюсь остановить эту мятежную толпу.
    Жена, взглянув ему в лицо поняла, что тревога не напрасна и медлить было нельзя. Позвала детей. Выбежав из дома, быстро сели в коляску, выехали за ворота. Николай вздохнул облегчённо, увидев, что близкие успели проскочить перекрёсток. Стоял на крыльце. Ждал. Верный управляющий тут же. Толпа крича и размахивая факелами ввалилась во двор. Остановились, как будто наткнувшись на преграду, увидев хозяина. Тот стоял спокойно глядя на них. Стоял молча. Семён, выйдя из-за спины Николая Алексеевича, крикнул:
    — Чего разорались? Что надо? Плохо при барине жить? Обидел он вас чем?
    Толпа попятилась назад. Крики прекратились. Факелы опущены. Переглядываются: а, правда, чего сюда припёрлись? Что надо-то? Чего мы тут забыли?
    Но тут, расталкивая толпу мужиков на передний план выбрался Никодим. И визжа завопил:
    — Мужики! Не слухайте его! Он верный барский пёс этот Сёмка. Под них ластиться. Ему-то при барине хорошо живётся. Посмотрите какие хоромы отстроены — не хуже господских. А мы всё в деревянных избах жизню свою проживаем. Он-то чё, как барин жа — сладко ест, мягко спит. Бей его, мужики!
    И те, подстёгиваемые невесть откуда взявшейся ненавистью к управляющему, ломанулись к крыльцу. Николай Алексеевич попытался криком остановить бунтарей, но всё тот же Никодим завизжал:
    — Бей барина, робяты! Бей его кровососа!
    И толпа навалилась на Николая Алексеевича и Семёна. Расправа была недолгой: отшатнувшись увидели два изуродованных, окровавленных, бездыханных тела. И снова визг Никодима поднял, взбудоражил толпу:
    — Айда, ребя, в хоромы! Есть там чем поживиться!
    Опьянённые только что пролитой кровью ворвалась в дом. Кто-то хватал понравившиеся вещи, а кто навалившись на шкафы ронял их, рубил прихваченными топорами, давил сапожищами фарфор, в окна выкидывались книги, кто-то собрав барскую одёжу тащил узлы, возвращался уже на телеге и нагрузив добром вёз к себе в избу.
    Дворня, забившись в углу комнаты со страхом смотрела за происходящим. Кто-то из мужиков крикнул:
    — Идите прочь! Вас никто не тронет. Берите чё надо и ступайте с Богом.
    Дворовые осторожно прошли мимо беснующейся толпы, выйдя на крыльцо, молча постояли над изувеченными телами. Поклонились низко в пояс: не видели они худа ни от барина, ни от управляющего — мирно всё было. Авдотья, старшая из всей прислуги тихо промолвила:
    — Похоронить бы убиенных.
    Вернулась в дом спросить можно ли забрать тела и предать их по-христиански земле. На крыльце услышали донёсшийся дикий хохот. Авдотья, взяв с собой одежду Николая Алексеевича прошла мимо правящих бал погромщиков.
    — Давайте, унесём их в дом управляющего — там и обмоем, там и отпоём.
    Люди, перекрестясь, осторожно, не желая причинить боль этим изувеченным телам положили на телегу и не запрягая в неё лошадь покатили к дому Семёна. Александра Афанасьевна встретила их за воротами: чуяло сердце беду. Чуяло. Беззвучно зарыдав упала на грудь мужа. Только плечи ходили ходуном. Поднялась. Обвела взглядом дворовых. Глаза сухие. Без слёз.
    — Заносите в дом.
    Тут же приказала зажечь все свечи, согреть воды: негоже обмывать холодной — належатся ещё в сырости, в темноте да холоде. Мужики из дворовых осторожно начали снимать изодранную в клочья окровавленную одежду. Александра стояла молча рядом. Крови она не боялась — приходилось бывать в госпиталях.
    И вдруг тихий стон в полнейшей тишине показавшийся чуть ли не криком. Александра бросилась к мужу. Нет, стонал не он.
    — Николай Алексеевич! Николай Алексеевич, Вы живы?!
    Сама промыла раны, наложив мазь, забинтовала. Велела одеть только исподнее. Приготовила перину, одеяла, подушки. Всё было уложено в коляске так, чтобы перевезти больного без страданий. Высыпала из шкатулки драгоценности, в кабинете мужа достала из сейфа золотой слиток, несколько пачек червонцев, взяла документы. После спустилась в подвал, где хранились запасы. В мерцающем огне свечи увидела издыхающую крысу. Брезгливо обошла отходящую тварь. С верхней полки достала большую, зелёного стекла бутылку. Из неё, открывая пробки на небольших бочонках с вином, аккуратно насыпала в каждый сероватый порошок.
    Сыпанула на подвешенные к притолоке окорока. Не задела головок сахара. Обошла бочонки с мёдом, крынки с коровьим маслом, сметаной, молоком. Убрав гнёт из больших бочек с квашеной капустой, огурцами и помидорами щедро сыпанула порошка и в них.
    Приказала дворовым выкопать для захоронения две ямы. Проследила, чтобы тело Семёна было обмыто и облачено в нарядную одежду. Тут же во дворе колотили два гроба, делали два креста. Пахло стружками.
    Всю ночь гудело празднество в барском доме. По утру заполыхала усадьба. Александра приказала немедленно свезти на погост оба гроба — один с телом Семёна, другой пустой. Похоронив мужа, недолго постояла над могилой. Слёз не было. Вернувшись, окинула прощальным взглядом своё поместье. Приказав дворне молчать заставила перенести Николая Алексеевича в карету и неторопко выехали со двора.
    Привезла Строгова в городской дом. Жена, увидев избитого мужа, заплакала навзрыд. Александра Афанасьевна тихо отдала распоряжение прислуге внести хозяина в дом, велела привезти врача. Как могла успокоила женщину. Спросив позволения проведовать, уехала в гостинницу. На предложение остановиться в доме отказалась — хотелось побыть одной, всё обдумать. Понимала, что всё сделала правильно: надо было исчезнуть, навсегда уехать из этой, начинающей полыхать кострами помещичьих усадеб, страны.
    Ночь подходила к концу. Стоя у распахнутого настежь окна Александра видела, как зловещие, тёмно-синие тучи накатывались с запада, грозно плыли на встречу восходящему в туманно-малиновом рассвете солнцу. Оно вставало из марева тоже как-будто сонное, как и всё то, что должно было засверкать, заблистать в солнечном сияньи всеми цветами радуги. Прилегла на не разобранную кровать. Забылась коротким тревожным сном.
    Поздним вечером, приказав подать коляску, сама, без кучера, выехала из городка.
    Мужики, упившись и набесившись в барском доме, расползлись по своим избам. Их, ещё не совсем протрезвевших, снова поднимал Никодим. Почуявший удачу, везение, как ему самому тогда казалось — схватившему птицу власти над толпой за хвост. Заходил в каждую избу. Звал зорить теперича гнездо управляющего Сёмки. Лохматые со сна и с похмелья мужики выползали нехотя. Бабы цепляли их за рубахи, пытались остановить, но тут разговор был обычен: кулаком в лицо. И, айда гулять на Сёмкино подворье!
    Толпа повалила к усадьбе управляющего. Безмолствовала церковь венчающая вершину холма. Отзвенели колокола, призывая к службе. Священник служил вечерню. Несколько старух, утирая слёзы, оплакивали убиенных. Капал воск. Благочестиво пахло ладаном. На погосте два холма с сосновыми крестами. Тишина.
    Мужики ввалились в настежь открытые ворота. Засновали в поисках поживы по двору. Потом по дому. Спустившись в подвал с рук на руки подавались бочонки с вином, "на закусь" окорока, руками в большие тазы из бочек разносолы: пировать так пировать!
    Александра, привязав коня в небольшой рощице, осторожно через господский сад прошла к своей усадьбе. Пахло созревшими яблоками и грушами. Вошла через заднюю дверь. Пройдя по тёмному коридору, заглянула в большой зал: тихо. В полумраке догорающих свечей увидела множество скрюченных тел. Показалось какое-то шевеление, вздохи. Прислушалась. Нет, точно показалось. Всё тихо. Ей не было страшно. Не было раскаяния. Не было ожидаемого удовлетворения от мести.
    ...Женщина в тёмной, похожей на монашескую, одежде сторожко выскользнула из калитки сада. Тихо прошелестели её шаги по тропке, убегающей к рощице. Александра исчезла в сумерках, как будто её здесь не было никогда.

    ***

    Русь. Ширь. Просторы. Поля и луга без начала и конца. Дуновение ветра едва уловимо. Он приносит запах скошенной травы, свежесть реки, медовый аромат луговых цветов, с кулиг — земляничника.
    Кружат коршуны. Их полёт замедленный и плавный. Выследив добычу, камнем падают вниз. Стайки маленьких пташек порхают над полем. Солнце пронизывает листву деревьев. Вода, как парное молоко, манит освежиться. Облака — бегущие кони с развевающейся гривой. Небесная благословленная синь. Венчающие церкви золотые купола. Колокольный звон. Русь.
    По вечерам поднимается туман. Наплывая на луга, прячет в себе табун. Пятно костра размыто. Мальчишки, выехавшие в ночное, зябко передёргиваясь, подбрасывают в огонь хворост. Искры с треском разлетаются по сторонам. Присев на корточки, пацаны выкатывают запекавшиеся в углях печёнки. Обжигаясь разламывают картошку, солят крупной сероватой солью, едят с ржаным хлебом, запивают молоком, и потом разглядывая друг-друга при свете костра смеются над чумазыми, в саже, рожицами. Становилось не до смеха, когда кто-нибудь вдруг решал попугать друзей страшной историей, слышанной от стариков или придуманной тут же возле костра. Хорошее время.
    Всё происходит не вдруг. Пожар начинается с искры. Разгораясь, сметает всё на своём пути. Ропот баламутов вырос в великое противостояние. Прокатились по России волны гражданской войны. Белых сменяли красные, красных какие-то банды. И снова — белые. И после красные. Круговорот.
    Александра, выправив документы себе и Строговым, вместе с ними выехала в Сибирь. Благо страна большая и ехать было куда. Долго убеждала Николая Алексеевича и его жену покинуть Россию, но те не захотели уезжать за границу. Одна не рискнула — хотелось, чтобы рядом был хоть кто-нибудь близкий. После гибели мужа осталась совсем одна: родных похоронила будучи совсем молодой.
    В сумерках, попрощавшись со слугами, покинули дом. На случай их поисков "проговорились", что уезжают сначала в Польшу, после, скорее всего, выедут во Францию. С этого времени предстояло в корне изменить свою жизнь. По выправленным документам Александра с женой Николая Алексеевича стали сёстрами. Обе — учительницы: одна русского языка, другая истории. Строгов — учитель математики.
    Транссибирская магистраль пересекала всю страну. Под перестук колёс, редкие гудки паровоза, за тихими разговорами пролетали дни. Проплывали деревеньки. Мелькали за окнами яблоневые сады. Ветви с краснобокими яблоками перевешивались через заборы. Поля сменялись лесами. Небольшие города. Почти везде одинаковые здания вокзалов. На полустанках Николай Алексеевич покупал у баб пирожки, растягаи, горячую картошку, пахнущие смородиной огурчики. После, пригласив из соседнего купе Александру Афанасьевну, впятером завтракали-обедали-ужинали. Говорили о предстоящей жизни на новом месте. Два сына Строговых, а сейчас Алексеевых (так в выправленных документах значилась их фамилия) после того, как увидели истерзанного отца, вмиг повзрослели. Не то, что смеялись, улыбались редко.
    Ещё не выехав решили: по приезду сначала должен устроиться на работу Николай Алексеевич. Женщины займутся обустройством. Александра будет проживать вместе с ними, как родственница. Так всем будет спокойнее.
    Драгоценности припрятаны под вторым дном в двух чемоданах. Деньги на покупку жилья, мебели, необходимой для жизни утвари в саквояже Александры. Боязнь показать себя голубокровыми иногда напрочь пресекала все мечты о будущей спокойной жизни. Надо было учиться жить скромнее.
    В намеченный город поезд прибыл поздно ночью. Натужно заскрипев тормозами медленно остановился. К вышедшим быстрым ходом подбежал носильщик с большой медной бляхой на форменной тужурке. Паровоз, обдав на прощание пахнущим углем паром, застучав на стыках колёсами, умчался в ночь.
    Городок встретил проливным дождём, сверканием молний, раскатами грома. Грозные тучи, клубясь и урча, низко плыли над землёй. В всполохах молний — ободранное здание вокзала, грязный перрон, бегущие под ливнем пассажиры.
    На привокзальной площади договорившись с извозчиком поехали в местную гостиницу. Долго не могли заснуть. Было тревожно: что ждёт здесь? Чем закончится вояж через всю страну?
    Ещё не пустившись в столь дальний путь обговаривали, где им лучше будет обосноваться. Доводы рассматривались тщательно: в большом городе будет легче затеряться, опять же в глуши больше вероятности не повстречаться с прежними знакомыми. В городе для людей не приспособленных к физическому труду было бы намного легче, а в деревне им, белоручкам, туго придётся. Судили да рядили долго. Николай Алексеевич подытожил:
    — Не Боги горшки обжигают. К житью так и в деревне выживем.
    На том порешили. И больше к этому вопросу не возвращались.
    Выспавшись, пошли завтракать в трактир, что рядом с гостиницей: привыкать надо и к таким выходам тоже.
    Внутри полумрак. Пахнет свежевымытыми полами, мочалом, кислой капустой и чем-то протухшим. После единственного похода в трактир решили заказывать еду в номер: "амбре" того посещения надолго вспоминалось с отвращением.
    Николай Алексеевич узнал в какие деревни требуются учителя. Выбрал село Лебяжье: можно было пойти служить ему и жене. Выехал посмотреть, где предстояло начинать новую жизнь. Местом остался доволен. Большая река в крутых берегах. Подступающий прямо к огородам лес. Осмотрел просторную избу для учителей: места предостаточно. Деревянные полы, потолки, бревенчатые стены. Всё в копоти и пыли. Маленькие окошечки. Кое-где из рам выставлены стёкла. Ерунда. Всё это мелочи и поправимо.
    Вернувшись поздним вечером с каким-то, почти нездоровым, азартом делился впечатлениями. Объяснил весь расклад: выбора нет — мы с женой начнём работать, а Александра Афанасьевна, если не против, займётся домом. Не против. Никто не думал возражать. Подытожил своё повествование:
    — Проживём. Какое-то время там можно прожить. Пока утихомиривают бунтарей, пока то, да сё...
    Слушая, Александра Афанасьевна понимала — он сильно заблуждается. Выходя в "народ" прикупить детям сладостей, чего-нибудь к чаю, видела как тихо начинает бурлить простой люд, что говорят о барах да царе. По городу сновали какие-то озабоченные тёмные личности. Слышала, как на рынке бабы судачили о каких-то большевиках-меньшевиках, иногда резали слух слова "анархия", "эсеры". Нет. Не на время эта смута. Не на время.
    Оставалось дело за малым: купить всё необходимое и начать обживаться. Магазин. Высокие потолки. Полумрак. У входа чучело медведя с балалайкой. На прилавках и полках за ними — рулоны ткани. Александра, посоветовавшись с "сестрой" взяла несколько отрезов. Купили кухонную утварь: горшки, чугунки, кастрюли, большой ведёрный самовар. В соседнем магазине — два стола, три широких кровати, постельное. Купленное складировали в пустующем амбаре трактирщика.
    Договорившись с мужиками, по утру загрузили телеги. На вопрос кудлатого, лицо в оспинах, из-под широких бровей пристальный взгляд:
    — А ты, барин, откель сюды с семейством-то нагрянул?
    Отшутился:
    — Да какой я тебе барин? — Не барин я вовсе. Учительствовал. Приехал вот ваших детишек грамоте обучать.
    — Э, паря, не с проста ты в таку тьму-таракань прибыл. Не с проста. Нас ить не амманишь. Наскрозь всё видим.
    И под его колючим взглядом стало вдруг не уютно. Мысли заметались, зароились: что сказать?! Что на это ответить?
    — Захотели пожить в Сибири. Не отдыхать сюда приехали — работать.
    — Да ты не тушуйся, барин. Всё мы понимам. Как бы самим отсель вскоре бечь не пришлось.
    И заторопил мужиков:
    — Давай нагружай, робяты. До вечера возвернуться надо-ть...
    Не исповедимы пути Господни: сведёт Николая Алексеевича с Ефимом (так звали кудлатого мужика) жизнь. Оба будут служить у Колчака. И именно Ефим выведет лесными тропами Лексеича и ещё нескольких мужиков: не всем хотелось проливать кровушку, воюя против своих же, русских.
    Николай Алексеевич воевал сидя за столом — писарчуком. Выправлял бумаги не желающим "боле быть служивыми". Довыправлял. Зашедший по какой-то нужде черкес, взгляд злобный, сверкнул белоснежной улыбкой:
    — Слюшай, Никола, самсем скора моя твой башка рэзать будэт.
    И, чиркнув пальцем по своей шее, вышел. На раздумье времени не было, и в тот же вечер, приготовив документы, Николай вместе с Ефимом и ещё несколькими мужиками покинули место службы. Шли ночами. Спасала сметливость мужиков: успели наготовить для побега харчей. Голодовать в дороге не пришлось: сухари, картошка да соль. Размачивали сухари в травяной заварке, пекли печёнки. Да и подспорье было: грибов хоть литовкой коси: чуть подсолив, запекали на палочках. Брусника с клюквой поспели. Набирали в большие жестяные кружки. Если не было долго воды, ягоды притупляли жажду. Болото. Кочки все в крупных каплях крови — клюква.
    — Не умеешь — не берись делать без огляду! - Выговаривал Ефим, вытащив чуть не утонувшего Николая Алексеевича. Полез сорвать несколько клюквин и провалился в мерзкую жижу. Обсушившись у бездымного костра — жгли только сухой валежник, решили продолжить путь днём. Давно уже не было слышно ни артиллерийских залпов, ни треска пулемётов. Не заплутали. Вышли к развилке. Попрощались — Николаю Алексеевичу добираться в деревню, Ефиму к своей семье в город. Мужики отстали от них ещё раньше: не по дороге им было. К дому подошёл со стороны леса. Тихо постучал. За дверью долго не открывали.
    — Я. Я это. Открывайте быстрее. И молчите. Опасно.
    Радости домочадцев не было предела: вернулся! Наглухо зашторили, закрытые ставнями, окна. Зажгли свечу. Налили таз воды - умыться с дальней дороги. Накрыли на стол. Еда немудрёная, деревенская: ржаной каравай, картошка в мундире, из печи — тёплые щи, бочковые огурцы, молоко. Рассказывал, что пришлось увидеть, что пришлось пережить, что творится кругом, от чего бежал. Мальчишки слушали раскрыв рты, женщины горестно вздыхали: страшное творится в этом мире.
    Позже Николай Алексеевич от людей узнает, что верного Ефима, с которым сдружились в побеге, на следующий же день после прибытия в город арестуют и поставив к стене его же дома расстреляют на глазах семьи, как чуждого элемента новой власти. На тот период — безвластия: менялись флаги на самом высоком в городке кирпичном доме купца, сбежавшего с семьёй в Китай.
    В смутные годы жизнь не причесала Николая Алексеевича, лишь слегка коснулась жестковатой рукой макушки, огладила, приласкала и дала возможность спокойно пожить. Правда, пришлось в подполе посидеть. Вырыл под домом ход. И однажды, успев юркнуть вниз, услышал, как два белогвардейца (жена говорила, что их часть стала на привал), подойдя к дверям переговаривались промеж собой:
    — Дык, тут вродя бабы с детишками живут. Шито их проверять-то? Соседи ж сказали — две бабы да два мальца.
    — И то правда. Айда отсель. В другом каком месте пошукаем.
    Затопали солдатские сапоги по крыльцу. Ушли. Николай Алексеевич перевёл дух — пронесло...
    К вечеру воинство, отдохнувшее и пьяное покинуло деревню. Протащили пушки, пронеслись тачанки, прошла пехота:
    — Соловей, соловей- пташечка, канареечка жалобно поёт,
    Раз поёт, два поёт, три поёт. Канареечка жалобно поёт...
    Это были последние беляки, побывавшие в деревне. Где-то вдалеке ещё гремели бои, продолжался кровавый и бессмысленный пир, а здесь наступила мирная тишина, и жизнь потекла своим чередом. Голодать не пришлось: выручили припрятанные драгоценности, купленные когда-то отрезы ткани, столовое серебро. Александра Афанасьевна в одиночку ездила по деревням менять всё это на продукты.
    Николаю Алексеевичу, как человеку грамотному, предложено было возглавить райфинотдел: выбирать не приходилось — время было не то. Новая власть жёстко разбиралась с неугодными. Выделили бричку: переезжать в город не было смысла — к тому времени обе женщины работали в школе, и Николай Алексеевич каждый день мотался туда и обратно — двенадцать вёрст не расстояние. Жил. Работал. Присматривался. Иной раз слов не находилось, глядя на бессмысленную суету, показную значимость творимого. Удивляться было чему. Как-то заглянул сослуживец:
    — А чё это у тебя, Алексеев, доски-то в переднем углу висят? Выбрось ты их. Ленин же сказал, что религия опиум для народа.
    — Пусть висят. Есть-пить не просят. Да и не мы их сюда вешали. С тех пор как заехали сюда висят. Не мешают.
    — А как прознает кто?
    — Ты не скажешь — не прознают. И прознают — не велика беда. Так же и отвечу.
    — Ты ж, как вроде, партейный?
    — Нет. Не в партии я.
    — Пошто так?
    — Думаю, что не достоин. В партии лучшие должны быть. Я не лучший.
    Наткнувшись на вопрошающий взгляд, потвердил:
    — Да. Там лучшие.
    Прошло время. И Николаю Алексеевичу по служебному делу довелось заглянуть к сослуживцу в кабинет. За столом сидел грамотный человек, читая перевёрнутую вверх ногами газету.

    ***

    Под монотонный перестук колёс дремалось. Потянуло в родные края. И не только по зову сердца. — Надо было забрать спрятанные до поры, до времени драгоценности. Вот промелькнул ещё один полустанок. Скоро выходить. Не увидел — почувствовал чей-то пристальный взгляд. Cтоя в проходе, на него смотрел тщедушный мужичонка: белёсый, реденькая бородёнка задиристо поднята вверх. Скрюченными пальцами, просыпая махорку, скручивал из обрывка газеты "козью ножку". Картузишко нахлобучен до ушей, потрёпанный пиджачишко, штаны с полу-оторвавшейся на коленке заплатой и сапоги, начищенные до блеска сапоги!
    И Николай Алексеевич не поняв ещё кто так изучающе его рассматривает, почувствовал, что этот мужик ему знаком.
    — Нет! Нет! Не может быть! Александра Афанасьевна тогда сказала, что живым из дома никто не должен был выйти: не пожалела мышьяка, щедро насыпала и в вино, и в еду.
    Не ошибся в своей догадке: это был Никодим. Тот, поняв, что перед ним Строгов, неожиданным образом восставший из могилы, быстро заковылял прочь.
    Всё понял Николай Алексеевич: узнал его убийца управляющего. Сейчас донесёт. И всё. Конец. Знал, что с такими, как он, никто церемониться не будет. Но что делать? Спрыгнуть на ходу? Годы не те. Староват для прыжков. Верная смерть.
    Мысли сбивались, путались. Понял, что предпринимать что-либо уже поздно: по проходу, ковыляя, возвращался Никодим в сопровождении человека в форме. Нервничая, подал документы. Ничего особенного не обнаружив, документы ему военный вернул, но сел напротив. Никодим настороже сбоку. Поздно. Всё поздно. Что будет с женой, сыновьями, верной их подругой, ставшей за эти годы самой родной — роднее не бывает, Александрой Афанасьевной?
    Правда, уже давно, с тех самых времён, когда заполыхала Россия пожарами, когда полилась реками кровь в братоубийственной бойне, они научились выживать, но он всегда был рядом. А сейчас? Что сейчас будет с ними? Мысленно ругал себя: захотелось побывать в родных местах. Снились они ему почти каждую ночь. Нёс его Буцифал, не касаясь земли, улетал в облака, а внизу — леса, реки, поля, озёра, усадьба. Часто видел во сне любимых родителей... И надо было достать припрятанное: не давало оно ему покоя. Всё время надеялся — не найдут тайных схорон.
    Не мог знать, что из всего спрятанного остался лишь один клад. Все остальные было давно найдены и припрятаны на двух подворьях. Бабы, ковыряясь на развалинах, подцепив ломиком кирпич, обомлели, увидев как из стены посыпались золотые монеты. Вытащив все до единой, тут же поделили. Чтобы не привлекать внимание прихватили по доске. Возвращались радостно испуганные: клад нашли! Зарыв на огороде чугунки с золотом, выждав время, снова отправились на развалины. Народ смеялся: что там брать? — Всё растащенно давно. Две бабы стали хозяйками Строговских богатств. Налюбовавшись вдосталь при закрытых окнах и дверях золотыми монетами, брошами, бусами, серьгами с разноцветными камнями, мерцающими при тусклом свете свечей, припрятали до лучших времён.
    На станции, переданный милиционеру, Николай Алексеевич сидел в привокзальной каморке немытый, нечёсаный, небритый и голодный: чемодан отобрали при задержании. Вскоре его перевезли в тюрьму.
    Били. Били долго. Цель одна: выбить показания — почему скрывался, в какой тайной организации состоит, к кому ехал для связи, где семья, где стерва уморившая почти всех деревенских мужиков?
    Он молчал. Его били снова и снова. Он молчал. Часто терял сознание. Всё прошлое ушло, растворилось. Осталась одна сплошная боль.
    Исполнение вынесенного приговора на тюремном дворе. Вытащили волоком. Прислонили к стене. Почувствовал прохладу кирпича. Хоть на минуту — облегчение. Не слышал как зачитывали приговор, щелчка затвора. Не видел ни тюремного двора, ни неба, не чувствовал солнечного тепла. Не видел убийц. Понимал, что сейчас его жизнь оборвётся, что закончится мучение, уйдёт нестерпимая боль. Скорее бы!
    Его зарыли в огромной яме: в ней до него и после будет сброшено, захоронено ещё много "врагов".
    Не будет на той братской могиле даже простого деревянного креста. Невысокий холм вскоре сравняется с землёй, порастёт травой, и навсегда исчезнет след человека, жившего, любившего, мечтающего. Исчезнет.
    Никодим не стал узнавать результата с расправой бывшего барина. Слышал адрес, где он проживал с семьёй. Сам решил раздавить змеинное гнездо. Дорога предстояла неблизкой. Взял с собой сына и двух племянников. Через неделю, к вечеру, они так же, как много лет назад семья Строгова, вышли на станции. Спросив в ларьке далеко ли деревня и в какую сторону направляться, перекусили в привокзальном буфете и, когда начало смеркаться, выдвинулись в нужном направлении.
    По наитию они пошли именно к этому дому: не мог бывший барин жить в избушке. Осмотревшись, зашли со стороны леса. Долго стояли присматривались, прислушивались. Вот на крыльцо вышла женщина, что-то сказала в двери. На зов вышли два парня. Взяв вёдра, смеясь и чертыхаясь, начали носить воду из колодца-журавля в баню. Четверо затаились, когда женщина, как будто что-то почуяв из-под ладони глянула в сторону леса. Нет. Всё пока шло хорошо. Парни наносили воды. Вошли в дом. Женщина следом. На пороге встревоженно оглянулась.
    Подождав немного, компания мстителей крадучись приблизилась к дому. Переговаривались шёпотом и жестами. Никодим заткнул притвор висящим на скобе большим гвоздём, для надёжности припёр двери взятым у забора ломом. Ставни закрыты наглухо хозяевами. Усмехнулся:
    — Сами себе крышку гроба заколотили.
    Обложили сеном и соломой со всех сторон. Кто-то из хозяев хотел выйти и не смог: потолкав дверь, что-то крикнул. За дверью послышалась возня.
    — Зашебуршали крысы. Подпаливай, робяты!
    С сухой травы огонь мгновенно перекинулся на стены. Как будто играя, языки пламени наперегонки лизали смолёвые брёвна. В доме истошно закричали, забегали. Разбив стёкла пытались выдавить ставни. Не тут-то было: сделано навека — надёжно. Голоса оборвались внезапно. Непрошенные гости, видя как на пожар бегут сельчане, исчезли в лесу. Люди пытались спасти стоящие рядом избы, но, как на беду, поднявшийся ветер разнёс искры, и вскоре вся улица полыхала огромным костром. Шум огня, плач женщин, ругань мужиков всё перемешалось в тот вечер на деревенской улице.
    Когда разбирали пожарище на усадьбе Алексеевых в подполе были найдены два обгоревших тела. Опознать не удалось. И для всех осталось загадкой — куда делись ещё двое из этого семейства?
    Александра Афанасьена вместе с младшим сыном Николая Алексеевича тайной тропой, крадучись ушли в заимку на болоте. Немного переждав, лесом пробрались до станции, и, договорившись с проводником, тихо уехали от злополучного места.
    ... Велика Россия. Растворились на её просторах двое — Александра Афанасьевна вместе с младшим Строговым. Во время пожара все спустились в подпол. Александра первой осторожно выбралась через сделанный много лет назад подкоп, вытянула за собой младшего Коленьку. По уговору поползли через картошку к лесу. Следом вылазил Василий. Не смог: не рассчитан ход под его плечи. Мать стоя сзади пыталась помочь, подтолкнуть. Нет. Всё тщетно.
    — Мама, давай ты. Спасайся. Я не могу.
    — Нет. Не оставлю тебя здесь одного.
    — Мама, уходи. Ты должна уйти. Там Коля.
    — Ему Александра поможет. Я останусь с тобой.
    Суматошно начали разгребать ход. Не успели. Бушевавший огонь не дал времени на спасение. Смерть была страшна. Страшна тем, что оба понимали всю безвыходность положения. Так и нашли деревенские в подполе обгоревших до неузнаваемости сына и мать.

    ***

    Прошли годы. В колхоз "Светлый путь" назначили нового председателя. Приехавшие — мужчина лет сорока, женщина его же возраста, старенькая мать и девчушка лет десяти, обосновались в новом деревянном доме.
    Потекла жизнь своим чередом. Большую часть времени отец семейства проводил на работе. Забот у председателя полон рот: после планёрки объезжал хозяйство. Всегда знал, где и что надо сделать, как поправить дела. Хозяйствовать умел.
    Иногда уходил на луг. Почти падал в траву. Подолгу лежал, глядя в бездонное летнее небо. Над ним качались длинные стебли Иван-чая с розоватыми цветами на верхушке. Горьковатый аромат пижмы, медовый — донника. Стрекотали кузнечики, гудели пчёлы. Николай Николаевич уносился мыслями в прожитое и пережитое. В невозвратное прошлое. Возвращался немного грустный. Как всегда за воротами его встречала приёмная матушка. Если бы не она...
    Если бы не её сметливость, не её мудрость и смелость... Он нежно прижимал к себе эту худенькую, сгорбившуюся старушку, спрашивал как она чувствует себя. Всё ли хорошо? И услышав обстоятельный рассказ о прошедшем дне довольный шёл умываться. Ужинали всей семьёй. Обсуждали работу Николая Николаевича, говорили о происшедшем в деревне. Затрагивались и новости услышанные по радио. Обычные вечера.
    А с раннего утра слышали, как Александра Афанасьевна тихо, немного покряхтывая (старость — не радость, как частенько говаривала) поднималась со своей кровати, одевалась и шла на кухню готовить завтрак. Брякал умывальник. Растапливала печь. Слышалось лёгкое потрескивание берёзовых поленьев, слегка пахло дымком, и вот на сковородках пеклись блины с кружевными краями, или из духовки разносился запах пирожков с начинкой из капусты, картошки или сушёной клубники, а то и с маком, который рос в огороде, сначала красуясь разноцветьем лепестков, затем зелёными коробочками, а вот когда эти коробочки становились коричневыми и сухими Алёнка частенько пакостила — срывала вкусняшку и, потряхивая, ссыпала в рот маленькие чёрные зёрнышки. Очень все любили шанежки — Александра пекла их похожими на ватрушки, но из песочного теста и с красиво защипанными бортиками, в них помещалась начинка — творожная, картофельная, морковная. Приёмный сын со снохой и дочуркой выходили завтракать к уже накрытому столу.
    Вечерами выходила Александра Афанасьевна на улицу. Сидела на скамейке возле дома, оперевшись натруженными руками на трость. С соседями разговаривала неохотно. Недружелюбно смотрела на проходящих. Иногда, подволакивая ноги, уходила на холм к разрушенной церкви. Подолгу стояла на кладбище у могилы с давно сгнившим крестом. Постояв, крестилась, кланялась в пояс и шла к усадьбам. Бывало поднявшись на крыльцо дома управляющего, не торопясь входила внутрь. Бродила по комнатам первого этажа. Всплывали картины из прошлого. Всё помнила, как будто это было вчера. Усталая возвращалась обратно.

    ***

    Сгорбленная фигурка, в платье из очень скромного, в маленький цветочек, ситца, седые волосы всегда забраны в "каралечку", подколоты пластмассовым коричневым гребнем, голова покрыта белым, в мелкий горошек, платочком. Старушка сидит, положив узловатые руки на колени, рассказывает Алёнке о той, прежней её жизни, как хорошо жилось при царе Николае, как зажиточно они жили, какой большой у её родителей был дом, какой двор, какая скотина водилась. Как замуж выходила.
    Молодой и красивый, под стать своей невесте, подъехал на тройке жених. Получив благословение крёстных родителей (родных уже не было), едут венчаться в церковь. В толпе народа лёгкий гул: свеча Семёна сгорела намного быстрее — быть Александре рано вдовой.
    На этом часто повторяющийся рассказ прерывался. Старушка молча вставала и уходила к себе. Стоя у окна смотрела в сторону своего разрушенного дома и вспоминала давнее прошлое. В этот раз она не прерывала своего повествования. Алёнка слушала молча рассказ о прожитом и пережитом бабушкой и отцом. Наступило понимание ранее виденного. Переосмысление. Александра Афанасьевна говорила так, как будто всё произошло только вчера. Память была цепкой.
    Удивительные, упоительные деревенские вечера, когда всё, уставшее и нагревшееся за день, начинает успокаиваться, затихать, засыпать. Молодая пара спускается к реке. Оставшись в нательной, тонкой, батистовой рубашке Александра плещется у берега — боится глубины. Семён лёгкими, сильными саженками перемахивает реку. На другом берегу рвёт полевой лук, и держа руку с букетом над поверхностью, плывёт обратно, где встревоженно ждёт любимая Шурочка.
    Возвращаются домой тихо переговариваясь: не любили жить на показ. Она, вытягивая стебелёк за стебельком, покусывает пёрышки лука-полевика, улыбается своему близкому, любимому и такому родному мужу. Какое же это счастье вот так вдвоём, искупавшись, рука об руку идти в свой дом, где в сумерках они зажгут свечи и сядут вечерять. Прислуга, быстро накрыв стол, уходит к себе. После чая "с дымком" из самовара, при мерцающем свете свечей продолжается негромкий разговор, оговариваются траты, строятся планы.
    Перед сном Семён обходит двор — посмотреть всё ли в порядке в их, пока ещё не очень большом, хозяйстве, запирает ворота в огород, треплет вылезшую из будки сторожевую собаку и, ополоснув под уличным умывальником руки, садится на крыльцо, вслушивается в затихающее село. Тихо. Мирно. Спокойно. Счастливо. Рядом в усадьбе Строговых тишина. Хорошее было время.

    ***

    На столе в ожидании Николая Николаевича лежало, прикрытое полотенцем, богатство Строговых. Молча сидели Александра Афанасьевна и, оглушённая услышанным, Алёна.
    Закончился день. Солнце в красно-алом сиянии опустилось в клубящиеся серо-синие тучи. Сгустились сумерки. На землю тихо опускалась ночь.
    Никто из деревенских так никогда и не узнал ни жены убитого мужиками управляющего, ни сына Строгова. Эти двое умели молчать и хранить свои тайны.

Comments

2 comments
  • Evgenia likes this
  • Evgenia
    Evgenia Дорогая Наталья, спасибо большое за такой прекрасный рассказ . Оторваться не могла! Вы большой талант.
    August 22, 2016
  • Evgenia
    Evgenia Буду перечитывать ещё не раз. Море удовольствия.
    August 22, 2016